Местный благотворительный культурно-исторический фонд памяти Первой мировой войны «КРОКІ”

Прощание славянки. Как всё начиналось…

Осень 1990 г. Под руководством Бориса Цитовича идут работы по установке памятника на воинском кладбище Первой мировой войны у деревни Забродье.

Известный журналист Сергей Ваганов в сентябре 2021 года опубликовал в «Фэйсбуке» уникальные фотографии первых работ по обустройству некогда заброшенного кладбища Первой мировой войны у деревни Забродье, которые начались здесь по инициативе Бориса Цитовича более 30 лет назад…

Также автор вспоминает текст своего очерка «Прощание славянки», который был напечатан в газете «Труд» в 1993 году и рассказывал о деревне Забродье, художнике Борисе Цитовиче, а также о времени, памяти, людях и о многом другом.

Сергей Ваганов пишет:

Натрапіў у Фэйсбуку на здымкі з падзеі, якая адбылася ўвосень 1990 года побач з вёскай Забродзе, што на Вілейшчыне. Сёння гэта вёска пазначана на ўсіх краязнаўчых і турыстычных маршрутах.

Доўга думаў, ці ёсць сэнс згадваць, з чаго гэта ўсё пачыналася звыш за 30 гадоў таму. І усё ж вырашыў, калі перагледзеў здымкі і перачытаў нарыс «Прощание славянки», надрукаваны ў 1993 годзе ў маскоўскай газеце «Труд», дзе я працаваў уласным карэспандэнтам у тагачаснай БССР. Падалося, што пры ўсёй наіўнасці і нават памылковасці некаторых думак і прадбачаннях, ёсць і ў гэтым нарысе і нешта карыснае, не састарэлае.

Дзяды-1990. Поминальная служба у только что построенного памятника на кладбище Первой мировой войны у деревни Забродье Вилейского района. Продолжение фоторепортажа см. ниже.

* * *

ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ

Это было давно, еще в Советском Союзе. Состояла в том Союзе без права быть даже едва заметной точкой на его державной карте деревушка Забродье — четырнадцать дворов, сотня с небольшим верст от Минска и километр лесного проселка от дороги на древний белорусский город Сморгонь.

Дорога эта по большому счету в Европу, потому как от Сморгони ветвится на Вильнюс и Гродно, ну, а далее – куда хошь: в Варшаву, Ригу, можно в Прагу, Вену, а то и в славный город Париж… Во всяком случае, там, в Париже, помнят о Сморгони, где Наполеон покинул свое побитое воинство, что и зафиксировал некто Анри Бейль, он же Стендаль…

С десяток лет назад дорога на Сморгонь была мощенной булыжником – верная примета того, что еще ранее, до Советского Союза и Молотова с Риббентропом, деревушка Забродье состояла в Польском государстве. Сегодня таких дорог в западной белорусской части осталось немного. Хотя строились они — крепкий булыжный брук – самотужным крестьянским трудом надолго, в расчете на не шибко быстрое, зато надежное движение. А потоми на смену крестьянской пришла другая разнообразная техника, большей частью военная. Тут уж никакой брук не выдержит, яма на яме. И укатали его, особенно в последние советские годы, быстрым асфальтом.

По истории, впрочем, лучше путешествовать не спеша. Свернуть, притормозив, на проселок к Забродью, и через пару сот метров остановиться в лесу, постоять, сняв шапку, возле рукотворного обелиска, увенчанного распятым Христом, побродить вдоль безымянных могил, мягко притулившихся к соснам, и вспомнить о том, что еще до Советского Союза и Польши деревушка Забродье состояла в Российской империи, отдав на прощание с ней кусочек своей земли под последний приют убиенным в Первую мировую…

Мы еще вернемся на это лесное кладбище, вайсковыя могілкі. А пока, оглянувшись, двинемся коротко дальше, на ближний край Забродья, к Борису и Валентине Цитовичам, моим давним друзьям.
Тому уже не один десяток лет, как они, художник и театральный режиссер, покинули лживую столичную суету, и в надежде отыскать правду и смысл жизни поселились в Забродье, попросту говоря – на земле. И в отчаянном, до жестоких сердечных болей, сопротивлении лжи правду эту все-таки отыскали, сотворив из развалюхи дом, из любви – сына Данилу, из крутого берега Нарочанки – Палисад…

Был то заброшенный, донельзя замусоренный берег, обширный, кочка на кочке, хоть и высоко над рекой, пустырь. Но чертовски красив – дубы над излучиной, старая банька на взгорье, свисающие к самой быстро текущей воде плакучие ветви ив. По выходным, правда, на машинах, мотоциклах налетала на всю эту красоту галдящая пьяно-картежная рать, оставляя после себя объедки, битое стекло и рваные, словно шрамы по живому, колесные колеи.

По-разному урезонивал Борис пришельцев, иной раз не без риска для себя. Да все без толку. И тогда поставил он у самого проезжего на берег места большой ярко-красный дорожный знак, именуемый в шоферском просторечье «кирпич». А вскорости подарил мне свою гравюру: белая лошадь пасется, гумно темнеет, дубы по низкому небу могучие кроны разметали – чистый, щемящий душу, пейзаж. И этот знак, словно тревожное предупреждение: не трожь, не рушь того, чем живут люди, не безумствуй в насилии над землей, колыбелью, не кощунствуй над памятью, над всем, что на крови проросло, что завещано тебе трудом поколений, равным Божьему промыслу, единственно которым создается на этой земле красота природы и человека. Нет, не запрещающий знак – взывающий к совести…

…Рано умерший отец оставил Борису в наследство офицерский кортик, погоны, медали и четыре ордена – два Красной Звезды и два Отечественной войны.

Перед тем, как начинался Палисад, спросил Борис у забродских мужиков: а можно ли ему, человеку вроде пришлому на их землю, посадить в нее дерево на память об отце?

— Отчего ж нельзя, Борисович? – смутились мужики. – За одну земельку ведь кровь проливали…

Первые шесть деревьев – молодые крепенькие дубки – посадил Борис к 40-летию освобождения Беларуси в честь и память о не вернувшихся в Забродье с войны. Потом – в честь умерших после войны, потом – в честь живых ветеранов: Александра Николаевича Коптюга, Александра Алексеевича Петрашевича, Ивана Никифоровича Шупляка. Таблички с именами-фамилиями нарисовал, к дубкам подвесил – позванивают на ветру…

Однажды приехали к Цитовичам познакомиться и погостить Василь Быков, Алесь Адамович и Георгий Поплавский – «папа Жора», известный художник-график, учитель Бориса, духовный наставник и друг. И снова отправились Борис и Данилка в лес, загодя присмотрели дубки, подкопали… Да вот беда: засох, едва принявшись, быковский дубок. Поливали, укутывали на зиму, чуть ли не дышали на него… И – о, чудо! – отогрели. Лопнула к маю почка, пустив на волю первый зеленый листок. За ней вторая, третья… «Судьба, — думал Борис, — ведь и на Быкова была с войны похоронка…».

И был то необычный, сороковой от победы над фашистами май.

И был вопрос: можно ли выстрадать и внутри себя прожить то, что выстрадано и прожито до тебя? Можно, ежели душа готова в отведенных тебе пределах жизни взять на себя ношу прошлых, нынешних и будущих лет.

К вечеру сколотили в Палисаде из простых досок большой стол, каждый принес, что мог из немудреной крестьянской еды…

С тех пор не было ни одного девятого майского дня, чтобы не собрались за этим столом забродские ветераны, их дети, внуки, ну. И, конечно. Цитовичи со своей городской родней и друзьями.

В последний раз, правда, не было с нами Ивана Никифоровича Шупляка – умер, не дожив до любимого праздника трех дней. Прислонил Борис к его Никифоровича. Дереву гравюрный портрет, рядом полную стопку поставил, белую тарелку с лусточкой черного хлеба…

Во всей деревенской округе народ называл Никифоровича Маланкай, что значит – молния. За быструю и мастерскую кузнечную работу, на всю округу слышную то размеренным, то дробным перестуком молотков и чистым звоном натруженной наковальни. Сгорела молния. Только вот чарка, черный хлеб, подросший в Палисаде дубок да нарисованный Борисом портрет…

Вот так поминали мы его, слушая рассказы всего-то двух оставшихся забродских ветеранов о том, как их убивали на войне. И думая об Истории, о том, что значит в ней простая и неповторимая человеческая жизнь. И то правда: родился в Российской империи, рос в Польше, воевал за Советский Союз, батрачил на колхоз и, забытый на склоне лет колхозно-советской властью, умер в Республике Беларусь.

А сколько их, таких, как Никифорович, не дожило до человеческой, по природе и Божьему повелению, смерти! Скольких перемололи в пыль, в серый земельный прах жернова кровавых событий! И нет, не видно конца этой слепой, безумной круговерти… Сидит за столом, обхватив голову, Володя, минский абхазец. В прошлом году привозил к Цитовичам двух своих сородичей из солнечного края. Как весело было! А сегодня нет их. Убиты.
Тут хоть криком кричи – за что? – на все найдется своя логика, свое объяснение, свое оправдание, своя правота. За веру, царя и Отечество… за мировую революцию… за счастье всего человечества… за Родину, за Сталина… за независимость… за свободу…

Но разве вера, Отечество и свобода – это смерть?

Говорят, что вера, Отечество и свобода – самое дорогое у человека, за них и жизни не жалко. Да, дорогое, без них жизни нет. Но ведь нет жизни и с ними, если вот так просто взять, да отдать ее, подчинившись цвету знамени, зову крови или власти соплеменного единения, замешанного на классовой ли, расовой, религиозной или межнациональной ненависти и вражде. Ну, победят абхазы грузин, сербы албанцев, таджики таджиков, православные мусульман, перестреляют анпиловцы вех российских, да и по соседству, буржуев и демократов… Памятники поставят своим героям, книги напишут… И что ж, обретут веру, Отечество и свободу? Увы, история вернется к ним новой кровью, новой смертью. А в смерти нет ни веры, ни Отечества, ни свободы. В смерти, в насильственной смерти за любую идею, ничего нет. Это жизнь – людей, народов, наций – многоцветна и разнообразна. А смерть – черна, под какими бы знаменами ни вершила она свою кровавую работу.

Так думалось за поминально-светлым застольем, над которым витал дух памяти, горькой печали и примирения со всем, что называется Жизнью. Припекало майское солнце, заливался жаворонок в поднебесье… Кто-то произнес тост: за последнюю победу людей над людьми. И уточнил: чтобы она была последней…

Какая наивность! Какая сладкая иллюзия и жестокий самообман!

Вспоминаем ту войну, а уже участвуем в этой, хотя бы мысленно беря сторону тех или других, а то и хватаясь за Калашникова, возбужденные желанием «помочь братьям» восстановить «историческую справедливость».

Но кто знает, что это такое – историческая справедливость? И не выдумка ли она тех, кому за нее «и жизни не жалко»? В основном, и как правило, не собственной, чужой…

Нет, и не может быть справедливости, хоть исторической, хоть какой, добытой чужой кровью. Даже если за нее пролита и своя.

Недавно случился у меня с одним человеком – архитектор, интеллигент – очень громкий, на срыве и агрессивной с его стороны настойчивости разговор. Оскорбленный распадом «великой державы», называемой Советским Союзом, а на деле и по генетическому существу Российской империи, он кричал о том, какой он интернационалист. Я, кричал он, за дружбу народов, ту, которая была в Советском Союзе, когда мне было абсолютно наплевать, какой национальности человек.

— Погоди, — сказал я, — ведь я тоже за дружбу народов. Но зачем же плевать?!
— Потому что они… они…— он почти задыхался, — закрыли выход к морю… Сколько русской крови пролито, начиная с Ивана Грозного и Петра! А они… Вот посмотришь, мы восстановим историческую справедливость!

Я напомнил ему, что не только – русской, и спросил: какой же ты интернационалист, ежели у тебя есть «мы» и «они». «Да, да, — раздраженно бросил он, — можешь считать меня шовинистом». И тут же споткнулся о жестокую парадоксальность своего состояния, в котором самым нелепым на первый взгляд образом переплелись обида за конец столь увлекающей его «дружбы народов» и махровая к ним, к этим народам, враждебность.

Но ничего нелепого в этом парадоксе нет. Ибо самые непримиримые националисты – это бывшие интернационалисты, готовые за «дружбу народов» эти самые народы стереть в порошок. В лучшем случае – заточить в общую тюремную камеру, загнав туда и свой собственный народ, опутанный словесной вязью о своем величии, особости и исторической миссии объединителя. В камеру, где уж, конечно, все будут дружить со всеми. Поневоле. Чтобы хоть как-то выжить…

Мягкой снежной зимой 1966 года попал я на пару недель в литовский городок Друскининкай, где родился Чюрлёнис и где любовно и преданно сохраняется его дом. Познакомился с хранителем этого дома Адельбертом Недзелькисом. Долгими зимними вечерами, при свечах и картинах, вели мы разные разговоры. Однажды, взяв несколько аккордов на клавесине великого композитора и художника, Адельберт закрыл крышку и рассказал о том, как увозили в Сибирь друскининкайские семьи. И его, Адельберта, семью – отца-парикмахера, маму и шесть душ детей… «Знаешь, — сказал он, — если бы не русские люди, мы бы там не выжили…».

Вот такая дружба. В тюрьме.

Да, мы умели дружить в тюрьме. Но никак не научимся дружить на свободе.

Не потому ли, что как раз свободы и нет?

Какая же это свобода, если, выйдя из рухнувшей тюрьмы, мы, в сущности, унесли с собой все тюремные привычки, навыки и правила внутреннего распорядка. И не замечаем, какие злодейские, кровавые игры затеяли с нами наши бывшие надзиратели и конвоиры, заставляя хватать друг друга за горло в борьбе за «восстановление исторической справедливости» и «национальные интересы»…

И что ж, поверим в то, что циничный передел собственности и власти – это и есть борьба за национальные интересы?

Все – ложь. Ибо любое насилие, кроме защиты собственной жизни, будь то жизнь человека, нации, народа. – ложь по определению. Но кого в нашей бывшей супердержаве можно назвать агрессором? Армян? Азербайджанцев? Абхазов? Грузин?

Кто скажет – кого?

Кого можно назвать агрессором в войне, развязанной бывшими тюремщиками под новыми национальными флагами?

Как славно, однако, спустя почти век торжествует старый лозунг «интернационалистов» — за превращение одной войны в другую. И наоборот. Куда ни глянь, внешние на первый взгляд войны грозят перейти в братоубийственные, братоубийственные – во внешние. Случись, не дай Бог, война за Черноморский флот или Крым – что, это будет война России с Украиной? Нет, это будет война всех против всех…

Одна надежда – достанет если не ума и совести, то элементарного чувства самосохранения быть полегче на крутых исторических поворотах. Осознать, что пора, наконец, перестать платить по счетам Истории. Он нескончаем, этот кровавый счет.

У человека, нации, народа есть право лишь на одну победу – над собой, над своими заблуждениями, предрассудками и ложным соблазном обустроить свою жизнь за счет жизни других, утвердить свою веру, отечество и свободу за счет веры, отечества и свободы ближних ли, дальних соседей.

Лишь одержав такую победу, можно обрести ясность в понимании того, что подлинный национальный интерес не в разрушении соседнего, а заодно и своего дома, а в его постройке, какой бы трудной она ни была. И только так «отвоевать» свое место под солнцем. Не забывая, что Солнце – одно на всех. И Земля – одна.

Как обрели эту ясную правду Цитовичи, когда, спросив позволения у забродских стариков, посадили первое дерево в Палисаде на крутом берегу Нарочанки.

Когда рядом с валуном, на крутом боку которого – звезда, поставили высокий, из крепкого мореного дуба, крест.

Когда из лесной прели и гнили, из пожухлой, сваленной в колтун травы, из провала глухого забвения возродили к жизни и памяти кладбище убиенных в Первую мировую, “вайсковыя могілкі” на середине проселка от Забродья к большой дороге на Сморгонь и в Европу.

Восстановили историческую справедливость.

В первое ноябрьское воскресенье 90-го года, на Дзяды, собрались в том лесу по зову Цитовичей все, кто пошел в рост от крепкого забродского корня, а также окрестное население и городские друзья. Работали весь моросящий дождиком день. Цитович с мужиками складывали, скрепляя раствором, из остатков булыжного камня обелиск. Валя с детьми и женщинами поднимали из земли могилы, надрываясь от ее тяжести, обкладывали их дерном, отмечая изголовье тремя камнями. Потом поставили между ними тонкие восковые свечи. И зажгли.

Но прежде появились солдаты. Солдатики, по правде говоря. Поснимав шинели и сложив «оружие» — отливающий хорошо начищенной медью музыкальный духовой инструмент, — взялись за лопаты и довершили то, на что уже не хватало сил.

Это был музыкальный взвод из расквартированной в Сморгони воинской части.

Горело над могилами тихое пламя. Словно оттуда, из-под земли, прощение нам, живым, и благодарность.

Усатый майор взмахнул рукой. И полилась над притихшим осенним лесом старая мелодия – «Прощание славянки». Сама история возвращалась к нам. Не кровью, но Памятью.

А через год Беларусь – который раз на веку – ушла из Российской империи. Вместе с Забродьем, Палисадом и «вайсковымі могілкамі”.

И вместе с Россией.

Минск, 26 июня 1993 год.

Дзяды 1990 г. Продолжаются работы на воинском кладбище в лесу у деревни Забродье.
Сергей Ваганов беседует с Борисом Цитовичем и отцом Федором, который освящал памятник.
Работает Сергей Образцов
И снова Борис Борисович
Скоро будет памятник…
Вот он
Момент поминальной службы

Фото Сергея Глобы

Закрыть меню